Александр Проханов Господин Гексоген. Об авторе

    Александр Проханов сегодня становится героем русского национального сопротивления.
    И дело не только в том, что, по признанию враждебного телевидения, газета «День» — «Завтра» одна из наиболее интересных газет. Ее изучают, за ней следят в ЦРУ и Моссаде, в Рэнк корпорейшн и Гармиш-колледже — ведущих разведывательных центрах мира. Ее выписывает библиотека Конгресса США, за ней присылают фельдъегеря правительственной связи из дома Ельцина. Чем выделилась она среди других патриотических изданий? Чтобы ответить на этот вопрос, надо понять ее главного редактора Александра Андреевича Проханова.
     «Незаменимых нет» — один из самых страшных лозунгов былых лет. Под этим лозунгом выбивалась русская интеллектуальная элита — в науке, технике, культуре. Из-за последствий этого лозунга мы так долго блуждаем в поисках своих национальных лидеров. Русское поле было выжжено, вытоптано, загажено, сорняки перестройки кичливо возвышались на этом выжженном пространстве. Но неистощима земля русская, она дала новые всходы, появились смелые, решительные люди, люди действия.
     Александр Проханов — писатель, и его проза помогает нам понять его самого. Как только не обзывали его за последние десятилетия — «технократ», «соловей генштаба», «певец НТР», «политрук литературы». Он всегда шел — своим путем.
     Да, он — русский националист, но никогда он не был — националистом от сохи и березки, от сарафана и балалайки. Он не менее своих уважаемых оппонентов ценил и знал русский фольклор, многие знают, как прекрасно он поет древние русские песни, знают его лубочные картинки, его «примитивную живопись», идущую от древних крестьянских традиций. Но — понимал он с самого начала, — чтобы сберечь все это, чтобы страна могла гордиться своим крестьянским православным ладом, своей иконописью и своими песнями, чтобы во всем мире ценили ее искусство и ее историю, ее культуру и ее национальный быт, чтобы гордиться в прошлом, надо быть уверенным в настоящем, надо определять и будущее. И потому — он понимал первейшую важность — русской фундаментальной науки, русских технологий, надежнейшего русского военно-промышленного комплекса. Если у кого-то из его друзей был комплекс неполноценности, комплекс зависти, комплекс амбициозности, то у Проханова был свой комплекс — военно-промышленный...
     Он не хотел, чтобы Россия повторила путь Византии, у которой было не менее славное прошлое, своя этнография, свой традиционный уклад.
     И потому Александр Проханов — националист настоящего и будущего. В прозе он — романтический этнограф второй половины двадцатого века. Вот метод работы Проханова-журналиста: когда он приехал в Чернобыль, он познал это бедствие на трех уровнях. Он делал вместе с вертолетчиками, сбрасывавшими песок на реактор. Он прошел с шахтерами по туннелям под реактором. Он вместе с мальчишкам и-солдатам и прошел путь к реактору и по земле. Кто еще из журналистов может рассказать о таком изучении события? И с учетом, что в Чернобыль Проханов прилетел сразу после возвращения из Никарагуа, где в партизанских джунглях подхватил малярию... И опять же, вспомним Афганистан. Александр Проханов прошел самыми опасными маршрутами. Мне рассказывали в Кандагаре, как он с фотоаппаратом бежал вместе с десантниками, даже опережая их — в ту самую «зеленку», откуда стреляли, где многих ждала смерть. Это не камуфляж М. Лещинского, для которого (как для Р. Кармена в годы войны) солдаты устраивали искусственные бои, фальшивые атаки, который выезжал под сильнейшей охраной, а ныне занимается разоблачениями «грязной войны». Это не опереточные поездки литераторов типа Андрея Дементьева, победоносно отсидевшегося в посольстве в Кабуле.
     Это же самое бесстрашие позволило ему в телеинтервью 21 августа, — когда всем стал уже очевиден плачевный итог ГКЧП, когда Сергей Михалков звонил в редакцию «Дня», срочно снимая уже набранное, сверстанное приветствие гэкачепистам, — не отказаться от своих друзей О. Бакланова, В. Варенникова, выразить тревогу за развал Державы...
     Не менее недели он ходил на работу в редакцию в ожидании ареста. В такие минуты человек виден особенно ярко. Мы бы простили ему слабость, обреченность, тоску. Ее не было!
     Это же бесстрашие и способность к действиям, увы, предопределили его поражение на съезде писателей России. Пассивная, анемичная, послушная и прилежная часть российских писателей побоялась иметь такого яркого, решительного, способного на действия — лидера.
     Да, сегодня, несомненно, время Александра Проханова и таких, как он. Он победил уже потому, что нашел свое время. Время действовать. Он упорно, всей генетикой своей, не вписывался в застойную ситуацию, он там был лишним, ненужным. Он сам это понимал — и стремился вырваться из липкого мира застоя. Он нашел себя — в горячих точках планеты.
     Уже в семидесятые, когда Проханов утверждал технотрон-ную Россию, споря со своими нынешними друзьями и союзниками по патриотическому движению, и сторонники, и противники его — понимали его неконъюктурность, чувствовали его подлинную страсть, ощущали его трагические истины. Да, в каких-то моментах его работы совпадали с работами обслуживающих ЦК КПСС литературных лакеев типа Ю. Антропова, М. Колесникова, И. Штемлера, А. Гельмана, но те писали по заказу партии и менялись с новыми установками, а Проханов нес читателям свою страсть и волю, свою мечту о великой державе. Его техницизм близок техницизму Андрея Платонова, его империализм близок империализму Николая Гумилева. Речь идет о типе творчества. Даже сидя в большевистской тюрьме, Николай Гумилев приветствовал поход Красной Армии на Иран, как приветствовал его еще один русский националист, русский гений Велемир Хлебников. Прозу Проханова я сравнивал с прозой еще одного решительного романтика, погибшего на кавказской войне, Бестужева-Марлинского. Вот вам и литературная традиция, вот еще одна великая ветвь русской литературы.
     Конечно, по своему дарованию Александр Проханов — великий авангардист, и потому государственник, эстет и консерватор, как Константин Леонтьев и Василий Розанов, как Владимир Маяковский, наконец.
     Помню, когда своими технократическими манифестами Александр Проханов взорвал сонную литературную Москву семидесятых годов, к нему жадно потянулся Андрей Вознесенский, другие литературные экспериментаторы-творцы. Но, видно, дух творчества был у Вознесенского не так силен, и он сдался в угоду ремесленному версификаторству, внешне схожему, но внутренне чрезвычайно далекому от авангардизма. Не хватило духу у Вознесенского пойти путем Хлебникова или Маяковского, очень трагичен такой путь у подлинных авангардистов. Куда удобнее Крученых или Кирсанов — фальшивомонетчики от авангарда, по их пути уютно прошли все наши литературные перестройщики, все эти вегины, Вознесенские и прочие Кедровы...
     Александр Проханов оставляет для себя родниковые оазисы своей «малой родины». Может, в этом загадка характера Проханова? Может, кризис национальной русской элиты, выбитой беспощадно в течение столетия, будет благополучно завершен благодаря таким суперпассионарным группам русского населения, как молокане, староверы, казаки, поморы и т. д.?

наверх

     Когда-то его молоканская родня держала Военно-грузинскую дорогу. От ямщика требовалось не только умение хорошо гнать лошадей, но и уметь обороняться. Видеть, наблюдать, и сразу — действовать, иначе смерть в горах от разбойников, непокорных абреков или от обвалов, лавин и т. д. Деды у Проханова — известные проповедники. Один из них умер в эмиграции в Берлине, его проповеди, его технические проекты, его пламенная публицистика так близки внуку — Проханову. Рожденный в Тбилиси, впитавший в себя кровь неотступных религиозных проповедников и солнце Кавказа, он имеет право на президентство в Грузии ни меньше, чем Э. Шеварднадзе, по крайней мере, такие сыны Кавказа, как Маяковский или Проханов — ведут и вели себя более достойно, более по-рыцарски, чем этот переметнувшийся кагэбэшник.
     Проханову близок поздний Маяковский. Они оба — ярые государственники, у обоих — яростное вхождение в действительность, оба сориентированы на общество. С какой страстью посылает Проханов рефлексирующих героев своего поколения на линию огня! Состраданию он предпочитает действие в защиту страдающих.
     Думаю, что главная идея у Александра Проханова — это идея ГОСУДАРСТВА. Все его герои — государственники. Вот почему с неизбежностью он разминулся с авангардистами-разрушителями типа Вознесенского и почему с еще большей неизбежностью сблизился с традиционалистами-почвенниками, с лидерами деревенской прозы — В. Беловым, В. Распутиным. С разных эстетических сторон они пришли к еди-ому этическому выводу — спасти русский народ ныне и вовеки веков может только мощное, созидающее государство.
     Еще со времен Господина Великого Новгорода и древнего Киева живет в русском государстве одержимость идеей государства как некой целостности этических, эстетических, политических и экономических основ нации. При сменах общественных формаций, при перемене господствующих классов видоизменялась, но вновь оживала эта идея. От Ярослава Мудрого до Александра Невского, от реформатора Сперанского до пушкинского однокашника Горчакова, от Потемкина и Безбородко до маршала Жукова. Полководцы Великой Отечественной, покорители космоса — все они творили во имя государства. И даже во вражде братской, становясь по разные стороны, боролись друг с другом, но не с государством, препятствуя нашим внешним врагам, вспомним генерала Деникина, Бунина, Солженицына.
     Он (опять прямое совпадение с Маяковским) при всей своей идеологичносги никогда не вступал в партию. По сути своей — он антимарксист. Но как государственник, он верно служил и будет служить государственным интересам России.
     Уверен, таким же он был бы и сто лет назад, служа Государю Императору, таким будет и в будущем, при любой власти — если эта власть будет стремиться к созданию великой России, будет верно служить национальным интересам России — будь то монарх, президент или еще кто. Он не боится ни смешанной экономики, ни предпринимательства, ни народного капитализма, ни государственной собственности. В этом смысле он не идеолог и не политик, и больший плюралист, чем все нынешние демократы.
     «Мещанин — это не тот, кто держит канарейку и оклеивает комнату обоями в цветочек. Это тот, кто утратил государственное самосознание, не способен к жертве, потерял коллективную этику. И таким филистером может стать академик, писатель, кинозвезда в той же степени, как рабочий или крестьянский сын».
     Вот почему газета «День» активно публикует монархистов и коммунистов, русских предпринимателей и православных священников, эмигрантов и генералов. Это не плюрализм без берегов, это не идеологическая путаница — это четкая и взвешенная идеология государственного самосознания. Минин и Пожарский, когда спасали Россию, тоже не думали еще, какого Государя вести на трон, чьи группировки церковные, военные или боярские поддерживать. Сначала спасем Россию, а там всем ясно будет. Это идеология спасения нации — может быть, высшая из всех существующих идеологий.
     Его истинное трагедийное восприятие мира улавливали немногие — Руслан Киреев, Владимир Гусев, Владимир Личутин. Так явно увидеть вылетевшую в тебя в упор пулю из автомата никакой созерцатель не в состоянии. Это уже эзотерическое, потустороннее видение писателя трагического мироощущения.
     Удивительно, но когда к творчеству Проханова обращаются талантливые критики, даже из явно враждующего лагеря, наряду с критикой идет сквозь зубы и признание его несомненного таланта. «Дело в том, что Проханов, что бы о нем ни говорили, все-таки талантлив... Такие рассказы («Петров крест», «Соляной Петр», «Плавающие коровы»)... и сейчас составили бы честь любому журналу», — пишет в «Литературной газете» П. Басинский. В журнале «Столица» пишут о прохановской прозе «необычной, звонкой, переливчатой», об «острой наблюдательности, и лиризме, и патетике», о «тонких, импрессионистического лада миниатюрах» — прежде чем далее совершить обыкновенное гнусное предательство. Не один раз убеждался, как разоблачают себя, обличая Проханова, господа разоблачители. На истинную полемику бесстрашия, мужества не хватает, а клевеща и донося — выдают самих себя с головой.
     Александр Проханов, как человек, обладает еще одним, увы, сегодня редким свойством: он до конца верен дружбе, не умеет предавать друзей, даже когда расходится с ними во взглядах.
     «Слово к народу» — сейчас уже не секрет, что написал его Александр Проханов, написал, убежденный в правоте всего заявленного. Прочитайте его сегодня. Интуицией своего траредийного дарования Проханов предвидел развал страны, деградацию экономики, гибель культуры, эскалацию войн. Жаль, что это слово не было услышано народом. Жаль, что не нашлось умных государственных лидеров.
     И потому сегодня, может быть, главное, что делает Александр Проханов, — всячески поддерживает русскую национальную элиту, формирует ядро национальных лидеров.
     Не будучи чистым политиком, Александр Проханов, как никто другой, взял на себя важнейшую роль — объединителя.
     К тому времени государственная идея у Проханова, наконец, обрела и фундаментальную основу, объединяющую все наши народы вокруг русского центра — концепцию евразийства.

наверх

     К этому шел Александр Проханов годами, если не десятилетиями. Он никогда ничего не хотел отдавать нашим противникам — разрушителям государства ни пяди земли, ни одного национального гения, ни одной культурной традиции. Первоначально сумятицу в его мировоззрение внесла сама жизнь. Он — инженер-авиатор, закончив Московский авиационный институт и проработав несколько лет инженером-оборонщиком, ушел в лесничество, стал лесником сначала в Подмосковье, затем в Карелии, исходил пешком в болотных резиновых сапогах сотни километров, посетил сотни храмов и монастырей, ушел в архаику, стараясь ее организовать своим инженерным умом. Авангард и архаика, очевидно, этот по тем временам непривычный сплав и заинтересовал Юрия Трифонова, с чьей помощью Александр Проханов опубликовал свои первые произведения. Затем Юрий Трифонов написал восторженное предисловие к первой книге молодого автора «Иду в путь мой», вывел его в литературный мир.
     Набираясь сил от былого крестьянского, лесного лада, держа в запасниках души жар натопленной избы, роднико-вость старинных песен — «В островах охотник...», «Над двором моим, сараем», «Всей бессонницей я тебя люблю...» — он понимал, как рвутся связи у каждого из нас со старой, оседлой Россией. Он видел, как русские мужики оказываются разбросанными по всей земле, как растет кочевое сознание, люмпен-идеология. Герои его прозы часто гибли из-за подобной несовместимости. Они старались в механизированной бездушной системе реализоваться как личности, как люди с государственным мышлением, но внутри них еще жили тайны прошлого, почти мистическое уважение земли. Внутри самоуправляемых электронных систем, сконструированных разумом, мерцала лампада древних чувств.
     Он романтизировал свое государство, находя в нем место всем народам, всем религиям, всем обычаям. Он уже тогда был законченным государственником, что применительно к России и русскому народу обязательно обозначает и имперское сознание. Да, Проханову изначально присуще имперское русское сознание, и значит — подчинение наднациональным ценностям, и значит — отсутствие национального эгоизма в любой форме. Народы региональные, не имперские, обычно более заражены шовинизмом, ярко выраженным национальным эгоизмом. Имперское сознание — означает отсутствие любых расовых комплексов. Думаю, что только в случае ликвидации у русских имперского мышления (если такое случится) мы выработаем наконец-то русский национальный эгоизм, ставя интересы своего этноса выше всего остального. И нынешний кризис в русском сознании, неумение защитить себя внутри бывшего Советского Союза, бывшей Российской Империи связаны с все еще надэтническим, государственно-имперским мышлением русского. Я уверен, или же мы вновь сыграем роль объединителя народов, укрепившись на евразийских пространствах, или же, осознав себя народом региональным, выстроим более узкое, но и более национально-эгоистическое, может и шовинистическое, православное государство. В любом варианте с неизбежностью мы останемся великим государством.
     В этом раскладе Александр Проханов — всецело сторонник евразийской, имперской модели развития. Он — не ре-гионалыцик по складу мышления, по воспитанию, по генетике, по образу жизни.

наверх

Как журналист он прославился еще на Даманском. Его первые очерки о событиях на Даманском читала вся страна в «Литературной газете». С той поры десятка два лет именно от «Литературной газеты» он объездил практически все горячие точки планеты. Увешанный гранатами и автоматом, он переправлялся по рекам Латинской Америки.
     Перекрашенного в негра, чтобы не засекли вертолетчики, его брали с собой в партизанские рейды в Анголе. Белые заложники ценились обеими сторонами, и поэтому привычна была маскировка. Один из таких мнимых черных, убитый немец-наемник встретился ему во время рейда. На память о нем — кинжал с немецкой готикой на лезвии. Кампучия и Эфиопия и, наконец, Афганистан. Не Проханов вводил туда наши войска, а Яковлевы и Шеварднадзе, Горбачевы и громыки. Даже Ельцин, как секретарь обкома партии и член ЦК КПСС, несет куда большую ответственность за все бреж-невские акции. А журналист, литератор — обязан наблюдать, анализировать. Проханов по каким-то неведомым мистическим законам — репетировал заранее возможную трагическую ситуацию в своей стране. Он хотел предотвратить ее, где угодно, лишь бы не докатилась до родных русских полей. Докатилась.
     Оказалось, что беловежский заговор предателей наших народов не одобряется не только в России, но и в большинстве нынешних суверенных государств. Оказалось, что имперское понимание мы найдем и у белоруса, казаха, грузина, латыша... Оказалось, что борьба за империю еще продолжается. Все больше приходит на ум Франц-Йозеф Штраус, национальный герой всей Германии. Между его родной Баварией и Саксонией, между швабами и берлинцами — разница не меньшая, чем между, скажем, украинцами и русскими. Что мешало Штраусу увлечься сепаратизмом и отделить Баварию, живущую и сегодня лучше, чем вся Германия? И пошел бы за ним народ. К счастью, немецкий народ — от баварцев до саксонцев — не потерял немецкое имперское мышление, и Германия пошла по пути объединения, и Штраус вошел в историю всей Германии.
     Проханов видит в евразийской идее, рожденной блестящими русскими философами в эмиграции в двадцатые годы, далее продолженной в трудах Льва Гумилева — возможность дальнейшего мирного и плодотворного объединения народов Азии и Европы на нашем огромном лесостепном равнинном пространстве. Отсюда его слова-лозунги: «евразийское сопротивление», «предал Россию — предал Евразию!».
     Да, он не философ и не теоретик, теоретизировать он предоставляет Шамилю Султанову, Александру Дугину и другим — молодой плеяде евразийцев, собравшихся вокруг газеты «День».
     Евразийское сопротивление, инициатором которого в России стал Александр Проханов, — это реальная попытка сохранить Россию как имперский организм. Думаю, если попытка сорвется, на беду многих народов, то в дальнейшем Россия будет развиваться как региональное, национально-эгоистическое государство. Процентный состав русских в самой России вполне соответствует всем канонам унитарного государства. Высылаемые из всех новообразований русские беженцы лишь усиливают унитарную жесткость законов. Эстонцы и латыши окажутся нашими учителями по вопросам ущемления гражданских прав инородцев.
     Александр Проханов — явный противник такой неимперской унитарной России. Его национализм — это национализм имперского человека, думающего обо всех народах, заселяющих наше геополитическое пространство. Это национализм без расового признака, без запаха крови. Впрочем, послушаем его самого: «Распад СССР — это и скорбное рас-ступание земель, и бешенство пучин, это наползающие враждебные континенты, сламывающие хребет Евразии. Будто тектонические могильные створки хотят сомкнуться над шестой частью суши. Мы переживаем геополитическую трагедию. Мы опрокинутая, побеждаемая, плененная цивилизация, попавшая в петли, раскинутые цивилизацией чужой, совращенная манками, уготовленными над волчьей ямой.
     Но ветры крушения, накликанные победителями, против их воли отдули края той эгиды, что скрывала их трансцендентную чуждость, делала их «своими» в глазах большинства, раз ходят по той же земле и говорят на том же языке. В народном сознании перебрасываются мостки между односторонним разоружением, раздачей территорий и государственным развалом, голодом, холодом и тотальным ограблением, именуемым приватизацией... Слепые — не поднимемся поверженные. Зрячие — мы уже в объеме Божьего замысла, если — беда прибавит ума! — сумеем увидеть себя со стороны, нащупать вехи нового самоопределения, сулящие исход из морока.
     А они есть, и они были всегда. Ныне и Россия — не Россия, и столица — не Москва, но за летящими обломками, столбами пыли, стенами дыма и плача высветляется идея Евразии, отрицающая Америку, размыкающая — хотя бы в чаянии — змеиные кольца, что захлестнули росскийского Ла-окоона и его сыновей».
     Для меня несомненно, что Александр Проханов всегда был и остается метафизиком. Во всех своих и прозаических, и публицистических работах он учитывает скрытую энергию, всегда тянется к народным формам, мистикам, богоискателям. При этом — знаток Православия, да и сам себя считает православным. Дома и на работе — висят иконы, висели и раньше, во все времена. Впрочем, как читатель заметил, боязливым Проханов никогда не был и зависеть ни от кого не любил. Он обошел все искушения властью. Может, еще и поэтому в партию не вступал, чтобы меньше искушений было. Писал всегда много, быстро и жадно. Любил и любит писать. Талант у него — изобразительный. В литературе, да и в жизни — он не дальтоник, любит все краски мира. Зарабатывая на хлеб — пером и при этом нигде не работая, Проханов с давних пор был приучен писать быстро. Его первый рассказ был опубликован в журнале для слепых. Интересно, как воспринимали слепые живописный слог автора, его любования цветом? Затем пришла пора тонких журналов — «Кругозор», «Смена», «Сельская молодежь», где он быстро стал ведущим очеркистом, и редколлегия заслушивалась от Игоря Золотус-ского до Олега Попцова, когда, вернувшись из сельских командировок, Александр Проханов свои необычайные сюрреалистические видения от дойки коров или от сенокоса, от производства тракторов или от случки скота завораживающе рассказывал циничным, столичным прагматикам, по воле судьбы и случая собравшимся в таком далеком для них журнале — «Сельская молодежь». Его эссеистика, лирические монологи, сочные живописные зарисовки были нарасхват. Ему было все интересно. Ему и сегодня — интересно жить на белом свете.

наверх

    О крушении великого государства, о русском сопротивлении и неизбежной русской Победе — новая книга Александра Проханова «Красно-коричневый». Словосочетание, придуманное врагами, наполнилось энергией русского подвига, русской святости.
     Когда я читал «Красно-коричневый», у меня возникало ощущение, что я смотрю на икону, огромную, написанную на красно-коричневых досках. Такие иконы — в древних ростовских храмах, в запорошенной Суздали — величественные и суровые иконы древней Руси. Меня поразило, что эти иконы написаны в красно-коричневом колорите. И второе открытие — закон построения икон ростовско-суздальской школы и романа «Красно-коричневый» одинаков.
     В центре романа этой иконы-жития находится русский святомученик. Он окружен клеймами, житейными сцена- ми, картинами, показывающими его страдания, его подвиги, его деяния, его сражения, его Успение.
     Он узнаваем. Он обычный отставной офицер, не изменивший присяге. Такие же, как и он, идут в наших шествиях, стоят на митингах, выходят на пикеты и баррикады.
     И вот этот воин-Архистратиг идет на свой Подвиг, на свое святое мучение. Такой русский ангел с автоматом Калашникова в руках. Это русский святой, воплотившийся в полковника спецназа в отставке, живущий в Москве в самое смутное время 1993 года, вторгающийся в политику, в борьбу, возжелавший отдать свой боевой опыт ради русского сопротивления. Сражавшийся и погибший, герой как бы канонизирован прохановским романом. А с ним, вымышленным художественным образом, канонизированы и все реальные погибшие Герои октября 1993 года, к каким бы течениям патриотической оппозиции они ни принадлежали.
     Это роман — как продолжение траурной колонны с фотографиями погибших героев, которая проходит каждый год в траурные, печальные и величественные дни 3-4 октября, как продолжение фотографий и листовок, что расклеены на всех стенах стадиона у Дома Советов, где палачи добивали раненых защитников.
     Этот роман должен прочитать каждый русский человек, чье сердце билось и сопротивлялось насилию ельцинских мучителей, прельстившихся тридцатью сребрениками.
     Но его будут читать и враги, узнавая себя, рвя роман на части, кидая его в ужасе в костер. Происходит классическая литературная канонизация современного русского героя: мученика за Отечество, русского Витязя, страдальца за Веру.
     Хлопьянов своим подвигом, своей мученической смертью, своим сражением за народ принял крестную муку. Он отдал свою жизнь осознанно, ему не досталась случайная пуля в Останкине или на баррикадах у Дома Советов в подземных переходах, когда он возвращался с заданий лидеров сопротивления через канализационные люки. В него не угодил снайпер из израильского спецназа «Иерихон». Ему могла быть дарована жизнь в обмен на предательство, но именно в момент этих пыток и мучений, что кому-то покажутся ненужными, незначимыми, он и совершает свой высший Подвиг. «Он проснулся от ужаса. Его бил озноб. Не холод, исходящий от ледяного бетона, а предсмертный ужас, сотрясающий тело. Он понимал, что это его последняя ночь, что наутро его ждут пытка и неизбежная смерть. Свершится то, чего он боялся больше всего, — он умрет в застенке, среди врагов, вдалеке от любимых и близких, и никто из друзей не услышит его предсмертный вопль, никто не закроет его мертвые, выпученные от мучений глаза. И он стал молиться. Молил Бога, чтобы Бог был рядом с ним. Не спас его, не избавил, не вырвал из рук мучителей, а был рядом в час смерти. Не оставил его наедине с палачами, а находился на месте казни, поддерживал его в немощи и страданиях». Хлопьянов отдал свою жизнь с осознанием того, что он участник'священной и мистической битвы за Россию. Битвы не конкретно с каким-то Ельциным, Ериным, Грачевым, а с дьяволом. В этом советском человеке, спецназовце, профессиональном разведчике, постоянно живет откровение, что идет смертельная война с силами Мирового Зла. Поэтому он в романе Александра Проханова не просто боец, не просто профессионал, а священный боец, Витязь. Он борется со всей нечистью, заполнившей Россию.
     Не надо думать, что если роман напомнил мне икону, то и написан он, как жития святых. Роман «Красно-коричневый» введен в контекст всех острейших политических событий в России. Это — если уже вновь обращаться к языку Православия — катехизис всего русского сопротивления конца XX века. Это подробная хроника сопротивления гибельному ельцинскому режиму, со всеми деталями, противостояниями, противоречиями, сомнениями, амбициями. Для будущих историков — это и некая Периодическая таблица всех сил и течений российской политики. Каждое патриотическое движение в романе кодифицировано, обозначено, имеет свое название, свою нишу в одном едином своде. Здесь и трудороссы Виктора Анпилова, и нацболы Лимонова, и русские монархисты, и РНЕ, и аналитики Кургиняна, и оставшиеся государственники из сохранившихся структур, и коммунисты, — все ключевые фигуры оппозиции.
     «Он продолжал свое медленное кружение на площади среди флагов и транспарантов, словно перетекал из одного сосуда в другой, и в каждом был свой настой и отвар, свой замес. Звучали свои особые речи, своя музыка, колыхались особые стяги, и выражение лиц, и покрой одежд были неповторимыми и особыми. У Хлопьянова было странное ощущение — хоть все говорили по-русски, но каждый о своем, часто отрицая другого. Будто это был не единый народ, а несколько разных народов, вычерпанных из разных историй. Некогда единое целое теперь было расколото, измельчено, продолжало дробиться, истираясь в крупу».
     Само деяние 1993 года, известное нам всем по хроникам, по публицистике, по газетным статьям, по произведениям Юрия Бондарева, Василия Белова, Сергея Есина, Татьяны Глушковой, Леонида Бородина, Сергея Алексеева и других талантливых русских писателей, в романе Александра Проханова становится в центре сюжета, главным деянием, которое объединяет все фрагменты, все образы. Историки еще будут анализировать, почему, судя по ельцинской прессе, «катастрофическое поражение» всех сил русского сопротивления стало художественным символом грядущей Победы. Так же было после Бородина, которое французы тоже считают своей победой. Так же и для сербов символом объединения когда-то было сражение на Косовом поле, где победу одержали турки.
     Почему немалые силы ельцинской придворной интеллигенции — от Никиты Михалкова до Булата Окуджавы — не смогли создать ни строчки, ни фильмика, ни единой картинки, воспевающих эту кровавую победу палачей? Кроме лозунга «Раздавите гадину», придворные ельцинские холуи с самыми громкими именами и за самые большие деньги ничего не сумели из себя выдавить.

наверх

     А весомая копилка художественной летописи героической защиты Дома Советов с каждым годом пополняется и литературными, и музыкальными, и живописными шедеврами. Один этот показатель перевешивает всю ложь продажной ельцинской публицистики.
     В романе Александра Проханова «Красно-коричневый», которому суждено стать самым славным символом этой художественной летописи, прослеживается день за днем, событие за событием тех суровых октябрьских времен. Сама идея октября 1993 года в романе интерпретирована не просто как политический акт — как Богоявление. Как Духоявление. Восстание 1993 года подтвердило духовное бытие русского народа. Стало нашим духовным оправданием на все времена. Многим уже казалось, что русский народ пребывает в унынии, в прострации, в слепоте, в глухоте, в меркантильности, в пьянстве, в свинстве, казалось, что он впал во тьму. Но события 1993 года, как их понимает герой романа, — это доказательство светоносного существования русских. Как бы Господь явился и дал народу знак своего Преображения.
     Мы узрели священный народ в своей искренней борьбе с нечистью. Его пытались разрушить, разобщить, но он нашел силы собраться и встать во весь рост. Вот это и сообщает читателю в своем романе Проханов, в этом смысл романа.
     Помимо самого Хлопьянова, этого Витязя, очень важны и жития, лики бойцов, как бы по краям иконы написанные, — образы лидеров. Конечно, лидеры узнаваемы, их можно расшифровать, но этого будет мало. Например:
     «На ракетовозе, среди железных ромбов, окруженный флагами, возник Трибун. Маленький, резкий, одно плечо выше другого, стиснутый кулак, короткие рывки, будто он толкал вверх гирю. Голос, сорванный до хрипоты, ввинчивался, как фреза в ретранслятор, вылетал оттуда бесконечной металлической спиралью. И в эту спираль втягивались людские души. Толпа обожала его, верила ему, была готова идти за ним на жертву и смерть».
     Или же: «Белый генерал вольно откинулся в кресле, свесив с подлокотников длинные белые кисти. Его узкое, с крепкими скулами лицо было сосредоточено и серьезно. Густые брови отделяли высокий лоб от близко посаженных настороженных глаз... Отставной генерал КГБ, собиравший вокруг себя русских националистов, выдвинувший лозунг русской государственности и православия, учредивший, как он заявил, не партию, а собор...»
     Конечно, можно определить, что это, скорее всего, Ан-пилов и Стерлигов, но все-таки образы в романе шире. Не вмещаются в прототип. За каждым лидером стоит реальный фрагмент русского сопротивления. В русском сопротивлении существует множество разных тенденций. Это многомерный мир. Это как бы одна большая чаша, расколотая на множество осколков. На каждом из осколков — свой фрагмент какого-то священного послания. Чтобы прочитать все послания, надо все осколки найти, подобрать, соединить и склеить. Только тогда мы найдем запретный клад победы.
     За каждым лидером есть часть правды. 1993 год соединил всех лидеров хоть на время воедино, тогда мы прочли надпись. И вновь потеряли. Поэтому важен каждый из персонажей, даже если кто-то и отталкивает от себя, даже если кажется сомнительным или враждебным.
     В романе «Красно-коричневый» Александр Проханов соединил фрагменты, склеил чашу Победы.
     Она в романе склеена кровью погибших, кровью 1993 года. Но еще шире — в соединенных фрагментах обретает свою плоть весь наш народ. Он действует в романе, он творит свой подвиг. Он живет на баррикадах. Туда, на баррикады, пришли и менестрели с гитарами, и священники, и красные радикалы, и рабочие с умолкших заводов, и старушки, лишенные пенсии, и ученые, выкинутые из закрывшихся оборонных НИИ, и старые советские писатели, там проверяли свои силы казаки. Все они пришли на баррикады у Дома Советов. Откуда-то с Запада их приветствовали бывшие диссиденты Владимир Максимов, Александр Зиновьев, Андрей Синявский, ими гордились в городах и селах России.
     Это и был тогда — русский народ.
     И все разнокалиберные лидеры объединяются в тот миг с народом, живут с ним воедино. Становятся его частью. При этом все они соединены и с главным героем романа.
     Герой, с одной стороны, — это персонаж, имеющий свою реальную судьбу офицера разведки, свои имя и фамилию, свои привычки и привязанности, свою возлюбленную и даже свою московскую топографию. Он — знаток Москвы и в каком-то смысле ее певец. С другой стороны, герой романа становится связующим центром и вбирает в себя всех, становясь мифологизированным образом народа.
     Главный герой романа — это и лидер, и витязь, воин, но в нем заключена и народная идея, идея Победы. Также и все фрагменты сопротивления, собранные вместе, дают нам современную мистическую, но и строго социологическую картину состояния народа.
     Как и в иконах, так и в житиях наравне со святомучени-ками присутствуют и враги. Как реальные, так и обобщенные, всеобщие, мифологизированные. Первый ряд врагов также узнаваем, называем, как и ряд лидеров. Здесь и Рост-ропович, и чмокающий Гайдар, и властолюбивый выскочка Шумейко, вся ельцинская президентская рать. Вся та, как ее в народе прозвали, «демшиза», которая так славно попировала при крушении нашей советской державы.
     «Подле них задержалась костлявая болезненная старуха в черном аскетическом платье. Ее волосы были полурастрепаны, казались посыпанными пеплом. В склеротических, с изуродованными суставами пальцах дымилась сигарета. Она жадно, по-солдатски затягивалась, сипло выдыхая дым, обнажая прокуренные желтые зубы...
     Старуха, посыпанная пепельной перхотью, была вдовой известного академика, первую половину жизни изобретавшего для Сталина водородную бомбу, которую испытывали на приговоренных к смерти заключенных».
     Краткие, едкие, емкие, беспощадные характеристики. Бос-хианский набор чудовищ. Ужасные персонажи из Гойи и Хичкока. Вроде бы это были пусть и плохие, но реальные, живые Гайдары и ельцины, Яковлевы и Шапошниковы, как бы «обыкновенные люди, из кожи и костей. Но одновременно это были нелюди, обманно напялившие на себя людские личины. Этот обман обнаруживался в них внезапно протянутой птичьей лапой или рыбьей чешуей на лице, или клочком шерсти в глазах, или козлиной ногой в туфле. Каждый из них, кто из глаз, кто изо рта, кто из отверстия в животе или в паху, излучал бестелесную энергию, пучками, лучами, волнами направляя ее в световое оконце, в мир». Их религия — ненависть.
     Хлопьянов и врагов воспринимает не на уровне конкретных личностей, а как агентов разрушения, как всемирную нечисть. Тот же Ростропович как бы создает музыку . русской погибели. Он и распоясавшийся палач, и громила — одно и то же.
     Это только внешняя часть — реальный Гайдар, а другая, тайная часть — принадлежит преисподней. Они все явились в Россию из ада и уберутся туда же. Со своими хвостами, копытцами, клыками. И чем скорее будет склеена русская чаша Победы, тем быстрее они сгинут.
     Хлопьянов «представлял неизбежную казнь преступников... море свинца хлопало пузырями... Бил в затылок казни- мому ангел обратным концом копья, и тот с тоскливым воплем летел к свинцу... Упал, мелькнул зеленоватой ядовитой искрой Горбачев. Канул Ельцин, сгорел, как крошка стеарина. Ангел ударил в затылок Гайдара, и тот кувырком, издавая нечеловеческий крик, сгорел на лету».
     Но кроме этого первого, видимого ряда врагов, Проханов показывает тех, кто дергает этих марионеток за ниточки, — тайных представителей темных сил. Они стремятся контролировать все и всех. Они проникают во все структуры. Они и Хлопьянова стараются завлечь в свои сети, заинтересовать собственной мощью, своим мнимым планом спасения России.

наверх

     Полковник Каретный — бывший соратник Хлопьянова, разведчик, специалист по «горячим точкам». С ним Марк, спецназовец из израильского «Иерихона»; напарник в их закулисной схватке за Россию.
     Каретный — умный, многомерный, он может вызвать уважение и сострадание, а потом обмануть, предать, уничтожить. Он гордится своим могуществом и охотно демонстрирует его Хлопьянову. По сути — это прообраз сатаны, его посланник в Россию. Где-то над ним царит Хозяин, который предвидит все: и победу Ельцина, и ГКЧП, и октябрь 93-го года, и уход Ельцина. Он почти за кадром, а реальное решение всех вопросов остается за Каретным. Он умело пробует заманить Хлопьянова в свои ряды, рисуя ему планы возрождения России.
     «Мы — это не фирма, не корпорация, хотя среди нас есть действующие военные, реальные министры, известные политики и банкиры. «Мы» — это группа лиц, стоящих вне власти, над властью, при власти, цель которых воздействовать на власть, побуждая ее избежать катастрофы, куда вовлекается Россия. Мы стараемся использовать ресурс наших знаний, финансов, влияний, чтобы повернуть развитие в сторону от катастрофы. Не позволить политикам вовлечь Россию в схватку, которая обернется гражданской войной и окончательным исчезновением Родины. Если угодно, мы патриоты».
     Это уже как бы слова лидеров нынешнего блока «Отечество», да и множества других блоков. Вот оно — воплощение планов Каретного. А кто за ним? «Мы — длинная синусоида истории. Мы — скрытое могущество России. Мы — знающие и владеющие». Прямо какие-то слова из старинного масонского обряда.
     Но как говорит Каретный, они уже вели страну от Андропова к Брежневу, от Горбачева к Ельцину. Они планируют и восстание «красно-коричневой» оппозиции, и последующий штурм Дома Советов.
     «Следующий этап под названием «Боров» будет связан с устранением Ельцина.
     К этому моменту общество станет другим, с иными вождями и лидерами, свободное от вериг, и Россия, обновленная, сбросив балласт истории, войдет в двадцать первый век».
     Хорошая фраза, но под балластом истории подразумевается почти весь русский народ. Это проект какой-то новой Хазарии, может быть, и могущественной, но вне русского фактора.
     За Каретным, знающим все и вся, мерцает уже некий Вий. И сбрасывают они свои маски только перед дыбой, на которую попадает Хлопьянов. Ему с дыбы уже все видно. Они превращаются в палачей и мучителей. Хлопьянов вступает в борьбу с этими зловещими силами зла, за которыми реально проглядывают все Сосковцы и Коржаковы, все пота-нины и братья черные.
     Он борется с ними не только автоматом, но и молитвами, заклинаниями. В каком-то смысле — это религиозный роман. От начала до конца.
     Не случайно важнейшая роль отведена отцу Владимиру, духовнику, который сопровождает Хлопьянова во многих его странствиях. Не случайно одна из центральных сцен — это знаковая встреча главного героя Хлопьянова со старцем Фи-ладельфом, одним из прозорливейших духовных отцов России.
     Старец в солнечной келье, уже готовясь к уходу в мир иной, сам назначил встречу и ждал ее. Он призывает к себе Хлопьянова, говоря о его главном деле:
     «Ты — воин Христов!.. Церковь Христова — воинствующая!.. Кто сидит сложа руки, когда идет битва, тот не с Христом!.. А кто выходит на битву, когда и сил не осталось, тот с Христом!.. На Руси идет последняя битва!.. Многие на ней падут, иные сегодня, иные — завтра!.. Кто в этой битве падет за Россию, тот с Христом, тому сама Богородица очи закроет!.. Многие из русских воинов взяты на небо, сидят у Престола Господня, молятся за нас, ведущих бой за Россию!.. Их число не исполнилось, осталась малая толика!.. Как исполнится число и последние будут востребованы, так и конец битве, конец времени!.. Христос во славе и свете явится на Русь, и будет Россия Царством Божиим, и в ней просияет Свет!».
     А пока завещал отец Филадельф день и ночь сражаться за Россию, невзирая на раны. Ибо много в Москву слетелось бесов, и в Кремле бесы. И хотел Хлопьянов уйти и сберечься, но именно старец Филадельф не допустил, убедил, внушил веру в важность мученической миссии. «Это наша русская доля!..»
     ...Вскоре после встречи отца Филадельфа зверски убили. Убитый схимник выполнил свою миссию до конца. Мученический крест лег уже на Хлопьянова. Идти и страдать за Россию.

     Конечно, в центре романа острый политический конфликт, среди героев — и Хасбулатов, и Руцкой, и Бабурин. Но за политикой проглядывает уже метафизический конфликт добра и зла. Зло в этой бойне, в этой мучительной казни Хлопьянова победило в материальном мире, уничтожило центр сопротивления, убило его героев, палачески расправившись с Хлопьяновым, но духовно зло проиграло.
     Сам роман — свидетель духовной Победы России и русских героев.
     После казни Хлопьянова, после расстрела Дома Советов в 1993 году история пошла по другому пути. Герои гибнут, а их идеи овладевают умами многих.
     1993 год — это год изменения русской истории. И отнюдь не в ту сторону, в какую хотели потянуть бесы, не в ту сторону, о какой пророчествовал полковник Каретный. История медленно, но верно пошла по русскому пути. С поражения 1993 года, как это ни странно, политики всех мастей вынуждены были прислушиваться к голосу русского народа, даже президент заговорил о поисках новой национальной идеи. Русскую историю не удалось загнать в желоб проамериканской политики, Бильдербергского клуба. Значение 1993 года в том, что вектор русской истории был выправлен.

наверх

И теперь он развивается в направлении русской Победы.
     В романе Александра Проханова через всех его героев и формируется идеология русской Победы. Во имя Победы и гибель Хлопьянова, и молитвы старца Филадельфа, и формирование всех без исключения фрагментов сопротивления, чтобы в итоге чаша Победы была соединена и предстала перед миром цельной. Кто знает, какое важное слово несет, может быть, и малый, с виду незначительный осколок ее?
     Таким образом, 1993 год становится нашей Победой. Может, не самой огромной, не сравнимой с Победой 1945 года, с полем Куликовым или с Ледовым побоищем. Но все же великие победы, как и эта Победа, — исправляли русскую историю в заданном направлении.
     Что это за русское направление? Это не Запад и не Восток, это фактор, удерживающий всю мировую ось в равновесии между добром и злом. Это Победа духа над плотской материей. Победа справедливости над алчностью.

     Канонизируя в своем романе Хлопьянова, Александр Проханов одновременно канонизирует всю плеяду наших героев с древних времен до последних погибших в недавних боях в Дагестане. Он этим романом продолжает героическую традицию в русской литературе, традицию книг о героях, таких, как книги Николая Островского «Как закалялась сталь», Александра Фадеева «Разгром» и «Молодая гвардия». Роман этот встраивается в череду советских романов о героях, которые закрепляются в русском сознании. Полковник военной разведки Хлопьянов, как и реальный мученик чеченской войны русский солдат Родионов, отказавшийся снять православный крестик с шеи и за это погибший мученической смертью, а ныне прославляемый в русских храмах, и как герои Великой Отечественной войны «Красные патриоты» Талалихин, Матросов, Галушин, Гастелло, Кошевой, Космодемьянская, Яков Джугашвили, Карбышев, — это все святые русские люди, погибшие за нашу Победу.
     Что же это за русский путь, ради которого терпит пытки и умирает Хлопьянов? Во имя чего он терпит боль?
     «Хлопьянов почувствовал, как в грудь ему вонзилась глубокая пышная боль, окружая сердце ломаным сложным орнаментом. Он кричал, задыхался в объятиях палача, дергал ремнями. А ему вместе со звездой вырезали сердце. Когда его отпустили, он повис, истекая кровью, дико вращая глазами. На груди его, среди алой росы, бегущих красных ручьев, кровянела звезда, его последняя боевая награда... Он звенел болью, как жуткая звонница с навешенными колоколами боли...»
     Это русская альтернатива миру. Мир давит на нас сатанизмом, фашизмом, чуждыми религиями, властью доллара. И многие сдаются, предают, терпят поражение, уходят в тень. И тогда Россия начинает уклоняться от своего пути, терять свои территории, ресурсы, а самое страшное, терять свой дух. И каждый раз нужен Ослябя и Пересвет, нужен Иван Сусанин, нужен Тарас Бульба, нужен Хлопьянов, чтобы народ опомнился и отринул врага.
     Темный мир зла подобен пирамиде, где внизу суетятся мелкие бесы, разные гайдарчики, шумейчики, чубайсики, а где-то на вершине сидит рогатый прелестник с алмазной шестиконечной звездой во лбу. Он стремится показать свое превосходство, подчинить себе все народы.
     Наша, русская, альтернатива — иная. Это пирамида, повернутая острием вниз. Внизу всегда стоит русский великомученик, пирамида втыкается в его сердце, разрывает его, но от него пирамида идет ввысь лучами света, лучами любви, и, расширяясь, этот свет и эта любовь образуют царство справедливости, добра. Это русская картина мира. И в третьем тысячелетии мы все должны восстановить эту пирамиду, эту благодать, которую мы дарим всему человечеству.
     Именно такими высшими великими целями оправданы вce наши жертвы. Ради земного блага, какого-то бытового устройства люди не шли бы на гибель и муки. Уж лучше быть живым в рубищах, чем умирать за каменные палаты.
     Именно бесцельность гибели поражает во всех ельцинских авантюрах. Потому и рушится этот режим, как бы ни подпирали его полковники каретные и даже их высшие многомудрые начальники.
     В душе русского человека живет образ Рая. В XX веке он принял образ коммунизма. Предчувствием Рая для Хлопья- нова и его возлюбленной стал русский Север, Поморье, куда они вырываются из бесовской Москвы в начале лета 1993 года.
     Это и искушение — останься в раю, работай, люби, рожай детей. Природный гармоничный мир, где люди с утра идут ловить рыбу, вечером возвращаются, усталые, с уловом в дом. Мир, где есть друзья, работа, дом, любовь, природа, рыбы, олени, деревья, церкви, птицы и какой-то столетиями отлаженный поморский уют.
     «После студеного ветра в избе было тепло. В открытой печи вяло летало пламя. Катя и Аня, разгоряченные, разрумяненные, с голыми руками, склонились над тестом...»
     Спокойный домашний быт...
     «Из моря надвигалось безымянное диво, ослепительное, нацеленное на них, делающее их причастными к этому вселенскому чуду. Сеть мокрыми шмотками наваливалась на борт. Поверхность моря лопнула, как от донного взрыва. В пролом хлынули ослепительные лопасти света, ударили огненные белые языки. Огромные рыбины, светлые, серебряные, с лиловым отливом, с проблеском фиолетовых молний, изгибали хвосты, тыкали скользкие морды, вращали золотые глаза, секли, кололи, брызгали слизью, лупили плавниками...»
     Спокойная мужская работа...
     Почему бы не остаться ъ этом северном Раю и Кате, и Хлопьянову?
     «Хлопьянов чувствовал на лице тугой холодный ветер. Любовался Катей, которая казалась статуей, вырезанной на носу корабля. Ее порозовевшее от ветра лицо сочетало в себе прозрачное море, отраженное облако, золотой берег, утиную стаю и его восхищение и любовь к ней. И мгновенная счастливая мысль — сын, который у них родится, все это в себе соберет. Чудную синеву, розовый, парящий над морем архипелаг, черную с белым под крыльями утку, которая, выгнув шею, летит над водой, проносит свое отражение. Катя, словно угадала его мысль, обратила на него сияющие глаза...»

наверх

     Это ожидание чуда переполняло их. Они уже и дом присмотрели на покупку.
     Но если не будет России — не будет и этого чуда, не будет ни дорогих уже людей, ни оленей, ни рыбы. Знание, совсем иное, переполняло полковника разведки, и он оставил свой земной северный Рай, ушел навстречу Подвигу и грядущей Победе.
     Север в романе, как метафора красоты, метафора грядущей жизни. В каком-то смысле — метафора будущего Рос- сии. Красота — у любого созидательного дела. Красота жиз- ни и была уже у многих в минувшие десятилетия. Своя красота — у ученых: физиков, математиков, ядерщиков. Своя красота — у врачей, учителей, строителей. Где она нынче? Это красота русской цивилизации, о которой мы сегодня много говорим и пишем. Которая не укладывается ни в западные, ни в восточные мерки, которую у нас отбирают, но она живет в каждом из нас, и даже враги испытывают ностальгию при ее утрате. Красота русской цивилизации включает в себя и машины, и космодромы, и поля, и реки, и крестьянский труд, и армию, но живет она идеей всемирного добра, и это неискоренимо.
     Только вместе, поняв наши утраты и наши жертвы, мы сможем выстоять. В этом и есть главный урок 1993 года — народ должен осознать себя народом и объединиться. Осколки русского сопротивления должны быть собраны и стать чашей Победы. Это и стало идеей блока «За Победу».
     Заповедь погибающего великомученика Хлопьянова, заповедь старца Филадельфа, заповедь самого романа — в великом соединении всех во имя баррикад 1993 года. Так же, как в дни Октября каждый год, собраться у часовни, которую, может, и украсят иконы с изображением наших русских героев, всем обняться и там, на святых местах, заключить договор о русском согласии.
     «Красно-коричневый» Александра Проханова станет не только хроникой, летописью, иконой нашего времени, роман станет нашим оружием, знаком Победы. Он должен быть на полке у каждого русского патриота. Он будет во всех наших сражениях. Со всеми сомнениями героев, с обольщениями, которым подвергаются и Хлопьянов, и его друзья, эта книга близка нам, ибо и мы проходим такой же путь сомнений и очарований, уныния и неверия, прежде чем обретаем искомую веру в Победу.

наверх

     Когда я пришел впервые в рабочий кабинет Александра Проханова у него дома, я обомлел, потому что все стены от потолка до пола были покрыты стеклянными сверкающими коробками, в которых что-то, как волшебная электрическая сварка, мерцало и блистало. Это были бабочки. Их были тысячи. Таких кабинетов в Москве больше, по-видимому, нет. Проханов сидел рядом среди этих бабочек, как какой-то волшебник, колдун, демиург. Я спросил его, что это за коллекция? Он объяснил, что эта коллекция собрана им самим. Она не куплена в магазинах, она собиралась во время странствий по континентам. Он, оказывается, посещая поля сражений, одновременно не только раскрывал там свой блокнот, но и раскрывал свой марлевый сачок. С этим марлевым сачком он промчался через все континенты. Когда он писал свои романы о войне, о сражениях, о геополитической экспансии, о советской империи, одновременно это были романы о бабочках. В каждом из романов была своя бабочка.

     Я спросил его: в чем природа этого увлечения? Откуда такая страсть? Он рассказал мне, что в юности был охотником, он любил поохотиться со своей тульской одностволкой, пострелять... Он охотился в основном на зайцев и рябчиков. Охотничьи страсти привели как-то на Енисей.
     И когда он летел на резиновой лодке по стремительным протокам, готовясь стрелять уток, вместо уток взлетел журавль. И он, не разобравшись, подстрелил журавля. Это Проханова страшно потрясло, он отложил в сторону ружье и больше никогда за него не брался. Больше он никогда не проливал живую теплую кровь. Так сильно на него подействовало убийство журавля... Но, очевидно, страсть к самому процессу охоты, к гонкам, приключениям — осталась. И он стал охотиться за бабочками...
     Проханов как-то шутя или серьезно сказал, что такая страстная и мучительная любовь к бабочкам у него потому, что бабочка является его тотемным зверем. У одного тотемный зверь — медведь. У другого — крокодил. У третьего — черепаха. У четвертого — волк. А у него, видимо, бабочка. Когда развивалась спираль природы, он, может быть, произошел от бабочки. Его род — под покровительством бабочки. Отсюда привязанность. Молитва на бабочку как на маленькую крохотную икону. По-моему, Розанов писал, что жизнь бабочки является огромной метафорой жизни человека. Вылупившаяся из яичек гусеница, этакий червячок, отвратительный и слепой, жирный кольчатый, он свою червячью жизнь проводит в пожирании — все время ест и ест. Человек в пору молодости тоже живет плотью, живет земными страстями. Он тоже потребляет материю. Потом гусеница как бы засыпает. Вьет себе кокон и остается там, внутри. Она создает сама себе саркофаг, гробницу, и во гробе живет целую вторую жизнь. Так и человек, очень часто, насытившись всем, тоже погружается в свои греховные сны. Живет в смерти — в разгулах, в своих пороках... Потом вдруг этот кокон, в какой-то момент, с первыми лучами весеннего солнца раскрывается и оттуда выходит не мерзкий червяк, а дивное, божественное существо. Оказывается, за время спячки произошло Преображение. Претворение греховного, мерзкого, плотского существа в чудное восхитительное создание. Так и человек приходит к духовной мудрости, отбрасывая плотские страсти и обращаясь к Богу. Тогда уже сама бабочка почти не питается, лишь немного своим хоботком пьет нектар цветов и так поддерживает свое существование. Как и отшельник, монах, мудрец, лишь чуть питаясь нектарами, продолжает свою жизнь.
     Эта метафора служила Проханову как бы оправданием его грешной земной жизни. Проханов считает, что если на бабочек смотреть внимательно — на орнамент крыльев, на сложные узоры, на их сложнейшую цветовую палитру, сочетание красного, белого, желтого, голубого, то увидишь, что эти древнейшие существа таят на своих реликтовых крыльях раннюю топографию земли, карты древнейших миров, исчезнувших континентов. Каким-то образом молодая земля отпечаталась на крыльях бабочек...

наверх

Александр Проханов рассказал мне, что каждая из бабочек его коллекции является крохотным листом из его путевого дневника. На них записана вся его жизнь. Прохановские встречи, разговоры, увлечения. Бражничество, стрельба, потеря друзей, трагедии и драмы стран, где он оказывался. Все, что висит на стенах — это дневник его жизни. Я попросил вспомнить какие-то конкретные эпизоды.
     Первой он мне показал бабочку палевого туманного цвета, на крыльях которой были серебряные скважины, капли горячего расплавленного свинца... Большая, красивая, нежная бабочка. Он сказал, что поймал ее руками на юге Анголы в лагерях СВАПО. Сразу после мощного бомбового налета. Бомбили лагерь южноафриканские самолеты. На воронки, оставленные от взрывов, еще дымящиеся, заволакивающие все пространство всей адовой химией взрыва, с окружающих лесов слетались бабочки. Поразительно, что эти чистейшие создания любят ядовитые запахи от взрывов. Они стали садиться на горячую землю прямо у края воронки, дурели, пьянели от запахов бомбы. И Проханов спокойно руками брал опьяневшие создания и закладывал в страницы боевого блокнота.
     После этой бабочки Проханов показал другую, пойманную в Пакистане, бледно-желтую, с тонкими орнаментами, похожими на поблекшие фрески. Этот парусник был пойман в окрестностях Исламабада, когда Проханов вместе с группой «Надежда» ездил туда вызволять попавших в плен русских воинов и среди них Александра Руцкого. Он дожидался в пакистанской гостинице встречи с Хекматияром, одним из лидеров афганских моджахедов, было много времени, он выходил утром в испепеляющую жару и в долине, где чахли деревья, ловил сачком этих утонченных, высушенных на солнце парусников.
     Еще показал ничем не примечательную крохотную, как ноготок, голубянку. Ее вообще трудно было разглядеть в коллекции. Проханов сказал, что это единственная бабочка, которую он поймал в Афганистане за все время своих шестнадцати поездок. Обычно там, где он оказывался, были горы, скалы, выжженные пустыни, не было растений. И эту бабочку он поймал на южном склоне Саланга, недалеко от места, где несколько дней назад сожгли колонну наших грузовиков. Скалы были черными от копоти взрывов и пожаров. И сама крохотная бабочка, если посмотреть пристально, тоже была покрыта налетом гари...
     Я всмотрелся в красивого огромного черно-зелено-золотого махаона: а это чудо откуда? Оказалось — из Никарагуа. Там был дом, на берегу Атлантики и рядом — цветущий куст. На него садились сотни бабочек. Они этот куст как бы обнимали, целовали. Одну из них он зачерпнул своим сачком. Черно-золотой с зелеными шпорами махаон напоминает ему сандинистов, бои в сальве.
     Коричневая, шоколадная красавица с белыми глазами была им поймана в Эфиопии, когда он летел туда на засуху с грузом продовольствия. Эфиопия вымирала, были страшные лагеря с беженцами из Эритреи. Там шел мор, люди были, как скелеты библейские. Когда он оказался в этом обезумевшем от голода лагере, на его сытое белое тело стали прыгать голодные насекомые. Целая туча насекомых, соскучившихся по крови. Наши летчики грузили вымирающих беженцев и перевозили в южные районы, где была вода и был хлеб. Летчики высадили Проханова на три часа в эфиопских джунглях, и он ловил удивительнейшие экземпляры обитательниц этих диких мест.
     Так каждая коробка с бабочками переносит Проханова в его войны, в его путешествия, в его рискованные приключения. Читая его геополитические романы, мы познаем не только историю красного империализма, красного взаимодействия со всем миром, но и энтомологическую картину мира. Бабочки возникают в его новом романе, посвященном событиям 1993 года. Герой перед смертью отправляется в подмосковные леса и там их ловит. Бабочка появляется и в его последнем, пока не опубликованном романе «Чеченский блюз». Бабочка — на фоне погибшей в боях на вокзале в Грозном моздокской бригады...
     Вот таков он, тотемный зверь Александра Проханова.

наверх